День рождения всех семинарий - 15 июля.
15 июля 1563 г. он принял Канон XVIII Декрета о реформе:
«Юношеский возраст без верного наставления склонен к мирским похотям, и, если от младых ногтей, прежде чем столькими людьми овладеет привычка к порокам, его не направлять к благочестию и богопочитанию, то никогда он не будет совершенно упорствовать в церковном учении.
Посему Святой Собор постановляет: все кафедральные, митрополичьи и бо́льшие сих церкви, набрав определенное количество детей из этого города, диоцеза или, если нужного числа не наберется, из всей провинции, должны взращивать их в коллегии, избранной для этого епископом при этой церкви или в ином удобном месте; их должны воспитывать в благочестии и наставлять в церковном учении.
В такую коллегию принимаются только те, кто достиг двенадцатилетнего возраста, рожден в законном браке, умеет надлежащим образом читать и писать, а их способности и желание позволяют надеяться, что они навсегда останутся в служении Церкви.
Собору угодно, чтобы туда принимались в особенности дети бедняков, но не исключались и богатые, пусть только они кормятся за свой счет и имеют усердие послужить Богу и Церкви.
Пусть епископ разделит этих детей на столько классов, а на места уже обученных пусть принимает новых, чтобы эта коллегия стала постоянным рассадником (seminarium) служителей Божиих.
Чтобы они лучше наставлялись в церковном учении, пусть они тотчас принимают тонзуру и всегда носят облачения духовенства, пусть изучают церковные грамматику, пение, счет и иные благие искусства; пусть изучают Священное Писание, церковные книги, проповеди святых, способы совершения таинств, особенно то, что полезно для принятия исповеди, а также формы совершения обрядов и священнодействий.
Пусть епископ позаботится, чтобы они каждый день присутствовали на жертвоприношении Мессы, хотя бы раз в месяц исповедали свои грехи и по решению исповедника принимали Тело Господа нашего Иисуса Христа.
Злобных и неисправимых сеятелей худых нравов пусть епископы жестко наказывают, даже изгоняя их, если потребуется.
Но на строительство и содержание коллегии, на жалование наставникам и служителям, на пропитание юношества и на другие издержки потребны определенные средства сверх тех, что в некоторых церквах и местностях установлены на пропитание и обучение детей (все эти средства также заботой епископа да будут определены на семинарию). Поэтому каждый епископ пусть удерживает некую часть из всех доходов епископа, а также всех монастырей, кроме нищенствующих.
Чтобы эти школы можно было устроить с меньшими расходами, Святой Собор постановляет: пусть епископы побуждают и вынуждают даже под угрозой лишения доходов тех, кто занимает учительскую должность или иных, которым по должности позволено читать лекции или учить, чтобы они сами учили в этих школах.
Учить же они будут тому, что покажется полезным епископу.
Впрочем должности или чины, называемые школьными следует поручать только докторам, магистрам или лиценциатам в богословии или в каноническом праве или иным пригодным лицам, которые могут сами исполнять эту обязанность. Предоставление такой должности, совершенное иначе, не имеет никакой силы.
Если же в какой-либо церковной провинции церкви столь бедны, что не могут устроить семинарию в каждом диоцезе, то провинциальный собор или митрополит с двумя старейшими суффраганами в митрополичьей церкви или в иной более подходящей церкви провинции пусть устроит одну или многие коллегии, сколько сочтет нужным, на доходы двух или многих диоцезов, в каждом из которых не получается основать отдельную коллегию; и пусть там обучаются дети из этих епархий.
В церквах, имеющих обширные диоцезы, епископ может устроить одну или многие семинарии на диоцез, как ему покажется удобным. Однако пусть все эти семинарии зависят от той, которая находится в столице диоцеза» .
http://trent.unavoce.ru/trent_fulltext_ru.html
Католические семинарии при своем создании уже предполагают наличие в большом количестве «докторов, магистров или лиценциатам в богословии или в каноническом праве». Сотни этих специалистов уже был подготовлены и квалифицированы в европейских университетах. Теперь эти ученым мужам предлагается встать на путь популяризации своих наук 12-летним мальчикам.
Кроме того, школы пусть и с очень разными программами, уже были почти при каждом епископе и во многих монастырях.
Эти семинарии создавались в мире тривиальных знаний.
(Тривиальный - не от перекрестка трех дорог, как пишут словари, а от тривия(trivium, trivii) самых элементарных, начальных дисциплин - грамматики, риторики и диалектики (=логики), излагающих азбучные истины. Первые две изучались прежде в инфимии, низших классах, и не одолевшие их в философскийне переводились).
Эти «тривиальности» доводились до детей весьма доходчиво в соответствии с древнеегипетской поговоркой «ухо мальчика находится на его спине» .
В Москве же появление Славяно-греко-латинской Академии в 1685 году было первым вообще регулярным образовательным проектом. Вокруг него и до него не было ни университетов, ни публичных библиотек, ни монастырских образовательно-научных центров…
Это касается и Киева полустолетием ранее.
Отставание вроде не такое уж и большое: для Киева - на 60 лет, для Москвы – на 120…
Но отличие есть: в католическом мире семинарии лишь дополнили собою мир образования вообще и церковного образования в частности. Семинарии в Европе появились позже университетов. И позже монашеских орденов, ставивших своей целью именно педагогику, образование и миссионерство.
У нас же в 1681 году (с созданием Типографской школы) стартовало всё не-домашнее образование как таковое.
И еще важное:
Средневековый университет это цех. У каждого цеха был свой устав, своя иерархия, свои критерии продвижения по ней. Цех защищал своих, если надо, даже с орудием в руках. Магдебургское право защищало цеховые статуты и структуры. Цеха могли вступать в противостояние с феодалами и городскими магистратами.
В Византии не было ни ремесленных цехов, ни университетских. Каждый в работал в одиночку. В Византии никогда не было университетов как независимых корпораций. В некоторые периоды византийской истории можно говорить о присутствии зачатков высшей школы, но это были придворные училища, и университетами их назвать нельзя .
«Конечно, Московский университет XIX века не был ни «храмом науки», ни «республикой ученых». В этом отношении ему далеко до средневековых университетов XIII века. Постоянное вмешательство властей, тотальная слежка, жесткий контроль цензуры, консервативность и невысокий культурный уровень значительной части профессуры, интриганство... Все эти следствия внутренней и внешней несвободы были присущи университетской жизни; да и не могли застарелые болезни русского общества миновать университет. Тот список сияющих имен ученых, который университет мог бы предъявить в свое оправдание, появился скорее вопреки, чем благодаря. Но при всем этом наличествовала, так сказать, субстанция университета. Сущность была извращена, но она по крайней мере существовала. Нам же приходится восстанавливать саму идею университета как особой формы духовного бытия, и вряд ли здесь стоит надеяться на быстрые успехи. Потребуется труд, опыт и время для того, чтобы понять необходимость автономии университета. Ведь он не может иначе выполнять свое предназначение — искать новое, а не перерабатывать заранее известное. Автономные университеты так же необходимы современному обществу, как независимые монастыри были нужны для духовного здоровья средневекового общества. Не скоро будет ясно осознано и то, что свободомыслие, этот драгоценный плод человеческой истории, нужно не подавлять, а культивировать, ибо оно не угрожает обществу, а защищает его от одержимости абстракциями и от рабской тупости, и что студенческая община — самый благодатный предмет для таких забот. Основательно забыто то, что было известно еще авторам древних Упанишад: знание есть результат индивидуального общения учителя и ученика, а не безличной передачи информации, и, следовательно, не надо жалеть сил и времени на подлинные формы обучения. Такие явно враждебные духу высшей школы принципы, как изоляция от Запада, поощрение политической пассивности и покорности, формальная и содержательная унификация мышления, вот-вот уйдут в прошлое. Но еще не осознано (и едва ли скоро будет осознано) особое призвание университета к сохранению чистоты незаинтересованного теоретического взгляда на мир. Где как не в университете воспитывать эту столь же моральную, сколь и научную способность отличать идеи от идеологии, беспристрастность от безразличия, полемику от перепалки? Как знать — может быть, сборник воспоминаний об университете окажется в этом смысле полезнее и важнее, чем педантично написанная его история? В слове «воспоминание» есть что-то говорящее о незаконченности, о продолжении жизни в памяти, окрашенной личным отношением к былому. Читая эти мемуары, многие, наверное, приобретут немного эпического спокойствия или что то же самое, почувствуют себя менее одинокими» (А. Л. Доброхотов).
