Французы ощущали себя триумфаторами. Наполеоновские ветераны это не мальчики, чтобы впадать в отчаяние от того, что враг отступает не в таком беспорядке, как в иные времена.
Была ли способна французская армия к новому генеральному сражению? Да, была; она его ждала и активно искала.
Была ли готова к нему русская армия после Бородино? – Нет. Кутузов далее весь остаток своей жизни уклонялся от генерального боя[1] и поначалу даже попросту прятался от Наполеона (в своем «тарутинском маневре»). Так кто ощущал себя победителем?
Французы вообще полагали, что входом в Москву закончена вся война. «Около десяти тысяч неприятельских солдат бродили в течение нескольких дней среди нас, пользуясь полной свободой. Некоторые из них были даже вооружены. Наши солдаты относились к побежденным без всякой враждебности, не думая даже обратить их в пленников, - быть может, оттого, что они считали войну уже конченной или, быть может, здесь сказывались беспечность и сострадание, ибо вне битвы французы не любят иметь врагов. Поэтому они разрешали им сидеть у своих костров и даже больше - допускали их как товарищей во время грабежа»[2].
Нет, французы после Бородино никак не чувствовали себя «сокрушенными».
Но неужели дух русской армии, оставившей Бородино и Москву после огромных потерь, мог быть более оптимистичным, чем настроение наступающих французов? «Дух» русской армии и после таких потерь, и в особенности в связи с оставлением Москвы, упал. Генерал Д. С. Дохтуров писал жене 3 сентября ст.ст.: «Я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас! Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего боя. Какой позор! Теперь я уверен, что все кончено, и в таком случае ничто не может удержать на службе; после всех неприятностей, трудов, дурного обращения и беспорядков, допущенных по слабости начальников, после всего этого ничто не заставит меня служить - я возмущен всем, что творится!»[3].
Бывало ли на памяти русской армии 1812 года, что, отступая, она чувствовала себя победителем?
Кроме того, большинство солдат русской армии были рекрутированы после Аустерлица. Они просто не знали и не могли знать, как выглядит победа на поле боя. В первой для них (для большинства) военной кампании они видели только ретирады (отступления). Вот и сейчас, потеряв треть своих товарищей за один день и отступив, разве могли они «стратегически» оценить произошедшее в качестве победы?
Как могли они себя чувствовать победителями, если им день за днем приходилось исполнять приказы о поджоге оставляемых ими русских городов и селений?
И даже о Москве лермонтовский стих говорит вполне ясно: «ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?». То есть Москва отдана французам в уже спаленном состоянии. Москва сначала сожжена, и лишь потом отдана. Но если французы еще ее не получили, то кем же она спалена?
Сегодня русские историки уже вполне согласны с французскими: тот, кто приказал вывезти из Москвы все насосы и трубы для тушения огня, тот и приказал ее поджечь…[4] При этом по приказу Кутузова Милорадович передал письмо начальнику главного штаба Наполеона маршалу Бертье: «Раненые, остающиеся в Москве, поручаются человеколюбию французских войск»[5].
Это очень изящно: поджечь город и поручить оставленных там раненых «человеколюбию французских войск».
По мемуару генерала А. П. Ермолова, «Душу мою раздирал стон раненых, оставляемых во власти неприятеля. В городе Гжатске князь Кутузов дал необдуманное повеление свозить отовсюду больных и раненых в Москву, которых она до того не видала, и более двадцати тысяч их туда отправлено. С негодованием смотрели на это войска»[6].
Адьютант Кутузова М. И. Михайловский-Данилевский свидетельствует: «Побеги солдат весьма участились после сдачи Москвы. В один день переловили их четыре тысячи».[7]
Генерал Н. Н. Раевский писал 19 сентября: «Мой корпус, бывший в первой линии, до тех пор держали, пока не истребили. Мы ретировались до Москвы… Войска в упадке духа, укомплектованы ратниками с пиками, хлебом в своей стране нуждаемся, раненых всех бросили, бродяг половина армии»[8].
Донесение Кутузова царю об оставлении Москвы привез полковник граф Мишо де Боретур. Реакция императора, которому ранее Кутузов писал о победе, была однозначной: «Как! Разве мы проиграли сражение или мою древнюю столицу отдали без боя?... Не заметили ли вы в солдатах упадка мужества»[9]. Граф ответствовал: «Государь, я должен признаться, что оставил армию, начиная от главнокомандующего и до последнего солдата - в неописуемом страхе»[10].
Причем современники событий говорили о капитуляции Москвы[11].
Если считать Бородино русской победой, то критерии этой победы должны быть относимы и к другим битвам. Нельзя же присуждать себе победы по одним критериям, а другим армиям – по совсем другим.
Итак, если оставлены позиции и понесены тяжелые, большие чем у противника, потери, но при этом армия в целом сохранила боеспособность, управляемость и «боевой дух», то это победа. В этом случае сколько побед придется вычеркнуть из истории самой русской армии? Например, - можно ли по этим критериям считать победой «Брусиловский прорыв» 1916 года? Армия Австро-Венгрия не капитулировала, не потеряла боеспособности. Напротив, через год оставленные территории были возвращены, а через два года Австро-Венгрия вместе с Германией принимала капитуляцию России в Брест-Литовске. А можно ли говорить о победе под Москвой зимой в 1941-го, если чрез полгода Германия возобновила свой натиск? Или надо принять логику тех, кто скажет: вермахт тогда отступил, но не бежал. Ни одна армия не была окружена, но зато Красная Армия понесла не меньшие потери. А весной вермахт сам перешел в стремительное и опасное наступление…
[1] «Кутузов, с своей стороны, избегая встречи с Наполеоном и его гвардией, не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь почти на месте, находился во все время значительно позади» (Давыдов Д. Военные записки. М., 1982, с. 224). Это ноябрь, канун Березины.
[2] Сегюр Ф.-П. История похода в Россию. М., 2014, сс. 261-262
[3] Письма Д. С. Дохтурова к его супруге // Русский архив. 1874 №5, стб. 1098-1099
[4] Кстати, губернатор Ростопчин в 1815 году покинул Россию и поселился в Париже, где его жена и дочь приняли католичество. Наталия Нарышкина (дочь Растопчина) писала: «Переход через Березину, где Наполеон мог погибнуть, показал изумленному миру, на что способны смелость и хладнокровие, проявленные посреди наиужаснейшей катастрофы. Вечная слава доблестным французам, обессмертившим доселе никому неизвестную реку, и позор сему старцу, который из низкой зависти помешал адмиралу Чичагову своим коварством, медлительностью и противоречивыми приказами сорвать плод, достойный его рвения и заслуг перед Отечеством» (Нарышкина Н. 1812 год, граф Ростопчин и его время. Спб., 2016, с. 186 ).
Тут надо учесть, что Ростопчин дружил с Чичаговым в сих послевоенной парижской эмиграции
[5] Цит. По: Троицкий Н.А. 1812. Великий год России. М., 2007, с. 318.
[6] Записки А. П. Ермолова. 1798-1828. М., 1991, с. 206.
[7] Михайловский-Данилевский А. И. Записки // Исторический вестник. 1890. № 10, сс. 153-154.
[8] 1812-1814. Секретная переписка генерала П. И. Багратиона. Личные письма генерала Н. Н. Раевского. Записки генерала М.С.Воронцова. Дневники офицеров русской армии. М., 1992, с. 218
[9] Военский К. А. Две беседы полковника Мишо с императором Александром в 1812 году: из документов Военно-ученого архива Главного штаба. СПб., 1907, с. 25.
[10] Там же, с.26. Потом, правда, граф вывернулся и пояснил, что все боятся заключения мира.
[11] Командир французского авангарда генерал Себастиани при встрече с Милорадовичем (командиром русского арьергарда) «после многих изъявлений дружбы, желаний и сожаления, решительно приказал исполнить в точности условия капитуляции» (Маевский С. И. Мой век. 1793-1826. М., 2015, с. 34). У того же Маевского: «Все умы пришли в волнение: большая часть плакала, многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного отступления» (с.33).
